Jewish Shtetls Endured for Longer Than You May Think

For many American Jews, when we hear the word “shtetl,” our minds immediately turn to Fiddler on the Roof. The 1964 hit Broadway musical and 1971 film is set in Anatevka, a fictional shtetl that depicts an insular, homogenous community in Ukraine in 1905.

It’s no surprise that the story of Tevye and company resonates with so many of us, as it so beautifully details shtetl life but ultimately ends with — spoiler alert! — the family becoming displaced by pogroms and moving to America. Between 1900 and 1924, some 2 million Jews fled to the United States, the majority from the Pale of Settlement — the Eastern European region that included Russian Poland, Lithuania, Belarus (Belorussia), most of Ukraine, the Crimean Peninsula, and Bessarabia. Among those Jews who remained, many fell victims to antisemitic violence, the Holocaust, and the suppression of Judaism in the Soviet era.

But here’s a little — and perhaps unexpected — history lesson: Not every shtetl shared this tragic fate.

No, this isn’t a setup for a novel (though if your interest is piqued, be sure to check out The Lost Shetl, Max Gross’s excellent book about a fictional Jewish town that mysteriously survived the century’s many tumults). Despite the exodus of Jews from the Pale of Settlement in the early 1900s, some Jewish shtetls in Ukraine and Moldova survived until the 1970s — and a few even remained up until the collapse of the Soviet Union in the 1990s.

An intriguing new documentary by Katya Ustinova, Shtetlers, paints a picture of what life was like in these forgotten Jewish towns, as told through the eyes of nine people who lived in them. The film, which premiered this week at Russian Film Week USA, explores a history that is both revelatory and tragic. Ultimately, Ustinova shows that shtetls were a place of deep culture and of “neighborship,” as she called it.

“I hope Shtetlers would attract people interested in their East European Jewish roots,” Ustinova told Kveller. “After all, 75 percent of people identifying as Jews came from this region.”

See the trailer here:

Ustinova, a New York-based filmmaker with a degree in Social Documentary from the School of Visual Arts in NYC, grew up in Moscow in what she calls a “literary family.” While her playwright grandfather was Jewish, her family did not engage with their Jewish identity much until her father, a businessman and art collector, founded the Museum of Jewish History in Russia in Moscow in 2012.

Upon discovering modern artifacts from Jewish shtetls, Ustinova and her father realized that shtetls lived and thrived longer than they had realized. Paraphrasing Eat, Pray, Love author Elizabeth Gilbert, Ustinova told Kveller “some stories are just waiting to be told.”

She added: “No one in the U.S. would think to tell stories about shtetls.”

But Soviet Jews, Ustinova realized, were eager to share their experiences with shtetl life. And so, in 2015, the filmmaker visited several shtetl residents who have since scattered across the globe.

The first couple that Shtetlers focuses on — Volodya and Nadya — are not Jewish. They are Ukrainian farm workers who still live in a former Ukrainian shtetl. They had such fond memories of their neighbors that they began to adopt Jewish customs, like making matzah brei. Now in their 70s, they live in a home that used to belong to Jews — they even kiss the mezuzah when they enter. Volodya reminisces that his Jewish neighbors were “the first to help” with matters of intellect or money. (Yes there may be some stereotyping there — perhaps due to faulty translation, as the film Russian with English subtitles — but aww.)

Another character, Vladimir, converted to Judaism after his mother, who is honored in Israel’s Yad Vashem Holocaust Memorial as a Righteous Among Nations, sheltered dozens of Jews during the Holocaust. He reflects on spending lots of time with his Jewish neighbors in the shtetl, and how Jewish culture was so central to his own community that his non-Jewish mother baked challah while he was growing up. Vladimir now lives in the West Bank and began an Orthodox Jewish family, which now includes grandchildren.

Isaac, who was 95 when he was filmed, grew up nonreligious with Jewish roots in a Ukrainian shtetl. While Isaac was a “pioneer” — or, member of the Communist Youth Organization — which forbade any practice of religion, his Jewish grandfather insisted that he have a bar mitzvah ceremony. Remarkably, Isaac also fought for the Soviet Union during World War II — eventually a chief of staff of a battalion, fighting on the same front as his brother, Boris. Isaac notes, “More than 200,000 Soviet officers were Jewish. It just got acknowledged recently.”

Incredibly, Isaac did not share the fate of many fellow Jews during this era — like Emily, who tells the story of narrowly escaping a concentration camp during the Holocaust. She grew up in a Ukrainian town, Khmelnik, whose Jewish community dates to 1565. In a clip on the Shtetlers Instagram page, Emily tells of the loyalty of her friend, the non-Jewish sister of a Ukrainian police chief, who brought her family food while they were in hiding.

Sadly, in the five years since most of the filming took place, many of Shtetlers’ subjects, including Emily, have passed away. As such, Ustinova feels even more lucky to have captured their words and faces on camera. Ultimately, the film celebrates the spectrum of experiences of Soviet Jews, and as Ustinova said, it demonstrates to American audiences “that the world of their ancestors actually outlived Fiddler on the Roof and the war and the Soviet Union.”

Ustinova is hosting a Q&A with Russian Film Week today, Wednesday, at 8 p.m. which is free to register for here. While the film is still in the festival run, you can see it by registering for Russian Film Week, and Ustinova hopes the film will be released in Video on Demand in the US soon. To watch more clips from Shtetlers, including some that didn’t make it into the film, you can check out the film’s Instagram page here.

Source: Kveller.com by Maddy Albert

Semyon Serzin: “Absurdity permeates our entire life.” [in Russian]

Семен Серзин: «Абсурд пронизывает всю нашу жизнь»

Сатирическая комедия «Человек из Подольска» демонстрируется на Неделе российского кино в Нью-Йорке

«Человек из Подольска» – пожалуй, самый необычный по жанру фильм, вошедший в программу проходящей в эти дни в Нью-Йорке в режиме онлайн Недели российского кино (Russian Film Week USA). Фильмы программы доступны для стриминга до 29 января. 26 января планируется онлайн-сессия вопросов и ответов с режиссером фильма «Человек из Подольска» Семеном Серзиным.

Кинонеделю в Нью-Йорке совместно организовали американский фонд театрально-музыкального фестиваля «Вишневый сад» (Cherry Orchard Festival Foundation) и российская киностудия «Рок».

«Человек из Подольска» – это комедия абсурда, снятая Семеном Серзиным по одноименной пьесе Дмитрия Данилова. Главный герой, журналист Николай Фролов, работающий в Москве и живущий в подмосковном Подольске, оказывается задержан вокзальной полицией.

То, что с ним происходит в отделении далее, не укладывается в рамки логики и здравого смысла. Правоохранители устраивают растерянному герою придирчивый экзамен по знанию родного города и ведут с ним душещипательные беседы о культуре и патриотизме. А в перерыве заставляют петь, танцевать и даже плавать в бассейне, который непостижимым образом входит в комплекс полицейского участка.

«Человек из Подольска». Courtesy photo

Пьеса «Человек из Подольска» поставлена более чем в сорока театрах России, в том числе и Семеном Серзиным. Это дебют в кинорежиссуре Семена, имеющего десятилетний опыт сценической режиссерской работы. Он – главный режиссер «Этюд-театра» с 2013 по 2015 годах, создатель и руководитель независимого театрального объединения «Невидимый театр» в Санкт-Петербурге. Кроме того, Семен – успешный, набирающий известность актер. На нынешней Неделе кино в Нью-Йорке показывается хоррор-фильм «Мара: Побочный эффект», где Семен сыграл одну из главных ролей. Снимался он в фильмах Кирилла Серебренникова «Лето» и «Петровы в гриппе», причем в последней картине в главной роли. Премьера фильма «Петровы в гриппе» должна была состояться минувшей весной на Каннском фестивале, но из-за пандемии COVID-19 фестиваль был сначала перенесен на более поздний срок, а затем отменен.

Семен Серзин родился в Мурманске в 1987 году. В 2011 году окончил Петербургскую государственную академию театрального искусства. Поставил десятки спектаклях в разных городах России. 12 лет жил в Петербурге, последние два года живет в Москве. Женат на актрисе Таисии Вилковой, которая много снимается в кино и в телесериалах.

Семен Серзин, находящийся в Пскове, где он репетирует новую постановку в местном театре, ответил на вопросы корреспондента Русской службы «Голоса Америки» по сервису Zoom.

Олег Сулькин: Семен, вы сняли замечательный и очень необычный фильм. Трудно поверить, что это ваш первый фильм как режиссера кино.

Семен Серзин: Спасибо. Да, первый.

О.С.: Даже короткометражки не снимали?

С.С.: Нет. Мне повезло. Доверили дебютанту полный метр. Такое редко бывает.

О.С.: А кто доверил?

С.С.: Продюсер Наталья Мокрицкая.

О.С.: Как это произошло?

С.С.: Я ставил спектакль по этой пьесе Дмитрия Данилова в Волковском театре в Ярославле, и Наталья Мокрицкая приехала на премьерный спектакль. Это, наверное, сейчас самая популярная пьеса на современную тему в России. Текст довольно камерный, но спектакль в Ярославле отличается от других постановок тем, что там большая сцена и большой, тысячный, зал.

О.С.: Чья идея – сделать из спектакля фильм?

С.С.: В разговоре с Натальей Мокрицкой после спектакля возникла идея поработать вместе. На премьеру пришел и драматург Дмитрий Данилов. Мы спросили его, можем ли мы приобрести права на экранизацию. Он ответил утвердительно. Я знаю, не мы одни этой вещью интересовались. Так все удачно для нас сошлось. Вообще, у меня было ощущение, что не я выбрал этот материал, а он меня.

О.С.: При трансформации пьесы в сценарий большие изменения вы внесли?

С.С.: Кино более предметно, чем спектакль. Театр гораздо условней кино, он позволяет зрителю додумывать увиденное на сцене. Пришлось сместить главный акцент. В спектакле главным действующим коллективным лицом были полицейские, собственно, все отделение полиции. А в фильме мне захотелось сосредоточиться на личности Николая Фролова, сделать его более объемным, залезть в тайные уголки его души. Поэтому возникли флэшбеки, в том числе кассета с домашним видео семьи Николая. Но при всех изменениях текста главная тема осталась неизменной.

«Человек из Подольска». Courtesy photo

О.С.: Как вы ее сформулировали?

С.С.: Насилие. Причем не насилие одного человека над другим, а вообще природа насилия.

О.С.: А у меня как у зрителя возникли ассоциации с Кафкой и Оруэллом одновременно. Насилие государства над личностью, причем на той стадии, когда власть уже ничего не боится. И озабочена тем, чтобы на уровне психики сломать человека, сделать из него зомби, как менты сделали зомби из предшественника Николая, «человека из Мытищ». Государство предстает монстром, который откровенно глумится над индивидуумом. Вы согласны с таким ходом мысли?

С.С.: Да, конечно. Но мне кажется, автор пьесы Дмитрий Данилов идет дальше. То, о чем вы говорите, это некий результат насилия над личностью. Мне было важно показать, что Николай изначально аморфен, равнодушен по отношению к своей стране. Он абсолютно смирился со своей унылой жизнью, что неизбежно порождает цепную реакцию равнодушия и страха. Я на днях слушал подкаст «Новой газеты» о преступлениях банды «цапков» в станице Кущевская. Членов банды связывали такие мощные скрепы, что они не осмеливались возражать главарям. Один из них, чтобы не идти на очередное кровавое преступление, прострелил себе ногу. Очень многие люди в нашей стране живут не по закону, а по понятиям. Отсюда, из желания показать источник такого уклада жизни, я ввел в фильм тему 90-х годов, когда в стране стало укрепляться беззаконие. Куда оно приведет нас, пока неясно.

О.С.: В пьесе и фильме Подольск олицетворяет усредненное обиталище постсоветского человека, стандартно унылую городскую среду. В качестве символа российской провинции часто используют город Урюпинск. Вас не смущает, что жители Подольска могут обидеться на такую символизацию?

С.С.: Любопытно, что в последнее время много внимания в кино уделяется Подольску. Помимо нашего фильма, вышел еще военный фильм «Подольские курсанты». Да, иногда в отзывах встречается обида. Но это, скорее, от непонимания. Для нас Подольск – тип сознания человек, а не географическое понятие. Можно жить в пределах Садового кольца, а по менталитету быть «человеком из Подольска».

О.С.: Расскажите о кастинге. Выделяется знакомое лицо Виктории Исаковой в роли «госпожи капитана», очень востребованной сегодня актрисы. Но остальные актеры, включая исполнителя главной роли, мало знакомы или незнакомы вовсе.

С.С.: Я долго думал про главного героя. И выбрал Вадика Королева, моего соседа, музыканта, лидера группы OQJAV. Актерского опыта у него немного, и это, я считаю, идет картине на пользу. Его эмоции убедительны и органичны – страх, недоумение, заторможенность. Пожалуй, так вел бы себя любой, кого доставили в отделение, чтобы отвечать на странные, безумные вопросы. Группа OQJAV также написала музыку к фильму, саундтрэк отметили наградой на фестивале «Кинотавр». Еще двое актеров, один из ментов и «человек из Мытищ» – актеры моего питерского театра. Таисия Вилкова играет девушку Николая, которая с ним расстается в самом начале картины.

О.С.: Вы думаете, во всех сугубо российских реалиях американский зритель разберется?

С.С.: Не уверен. Французы, которым мы отправляли фильм для участия в фестивале, например, не все поняли, в чем тут драма. Ну да, полицейский расспрашивает Николая, какова численность населения Подольска, какие там достопримечательности? Что, мол, плохого в такой любознательности правоохранителей? Может, надо какую-то дополнительную информацию пустить титрами? Не знаю. Порой очень трудно объяснять иностранцам абсурдность российской жизни, где можно лететь во Внуково, а прилететь в Шереметьево, и тебе устроят выездной суд прямо в местном отделении полиции.

О.С.: Да, ваш фильм подоспел к нынешней эпопее с Навальным и акциям протеста, как ложка к обеду.

С.С.: К сожалению, этот обед длится уже очень долго. Абсурд пронизывает всю нашу жизнь. По своему опыту знаю. Когда я сталкиваюсь с абсурдом нашего бытия, стараюсь все это побыстрее забыть и больше не вспоминать. Если постоянно помнить, то жить становится невмоготу.

О.С.: На нынешней Неделе российского кино показывается еще один фильм с вашим участием – хоррор режиссера Алексея Казакова «Мара: побочный эффект». А весной планируется выпуск нового фильма Кирилла Серебренникова «Петровы в гриппе», где вы тоже исполняете главную роль. Неизбежный вопрос: как вы сочетаете актерство и режиссуру? Не утомительно ли это пребывать то с одной стороны кинокамеры, то с другой?

С.С.: Мне нравится и то, и другое, и я не очень понимаю, зачем нужно ставить вопрос так жестко: «или-или». Это так круто переключать свое восприятие, не зацикливаться на чем-то одном. Бывает так, что мне как актеру не ставят подробную или внятную задачу, и тогда я сам «включаю режиссера» и начинаю себе придумывать биографию и мотивацию. На съемках «Петровы в гриппе» у Кирилла Семеновича (Серебренникова) я мало что осознавал, полностью доверившись его режиссерскому видению. Большим счастьем было встретиться на площадке с такими прекрасными актерами, как Чулпан Хаматова, Юлия Пересильд, Юрий Колокольников. Мощная картина! Признаюсь, полностью охватить вселенную Серебренникова я не мог, поэтому просто доверился интуиции.

Source: Voice of America / Голос Америки / Олег Сулькин